плакат с колесниченко

Конечно, без пакета документов из Совета Европы, мы закон «Об основах государственной языковой политики Украины» навряд ли бы отстояли. Очень сильное было сопротивление  в его принятии, очень. Для получения этого пакета документов нам пришлось привлекать юридические и консалтинговые компании, и различные коммерческие фирмы из Европы, которые готовили нужные документы, организовывали пресс-конференции, работали со СМИ. Подготовка данного закона и его принятие, также, довольно широко освещалась и в Украине. Он по своей значимости  был очень резонансным. И у него было довольно  много как противников, так и сторонников. Это было заметно даже по тому, что мне на начальном этапе моей депутатской деятельности приходилось самому  оплачивать  эфиры на радио и телевидении. А когда началась борьба за принятие  ЗУ «Об основах государственной языковой политики», нашлись силы, которые меня, в некоторой степени,  даже начали защищать. И даже деньги, оплаченные мною за эфир, начали возвращать.

Но, в это же время, со мною начала бороться сама Партия  регионов и администрация президента Януковича.  Мне было заявлено, если ты идёшь на какой-то эфир, или на какую-то телепередачу, сообщай об этом в администрацию президента. Спрашиваю:” а для чего?” Мне отвечают, чтобы мы для тебя смогли подготовить  тезисы твоего выступления. Пришлось это условие принять. Поэтому я, согласно данной установки свыше,  начал информировать  администрацию Януковича о том, где, когда, и на каком эфире я планирую присутствовать, и о чём буду на нём говорить. Но в ответ на  такое моё  информирование, начало  происходить следующее:  я приезжаю на тот эфир, о котором проинформировал администрацию президента, а мне говорят, что извините, но концепция передачи изменилась, вы не выступаете. Поэтому, дальше я уже ездил  на  различные эфиры и телепередачи без согласования с администрацией президента. Администрация мои действия, естественно, не одобряла. Но я, тем не менее,  продолжал самостоятельно ездить на различные передачи, выступал там,  говорил, добивался, и таким способом  формировал общественное мнение.

Но меня, при  таких моих вольностях, спасало и выручало то, что у меня не было никакого бизнеса. И меня, за исключением крайних мер, не за что было дёрнуть, и не было чем прижать. А вот после принятия закона «О языковой государственной политике», мои политические противники меня и возле дома встречали, и на дверях квартиры разные гадости писали, и по телефону расправой угрожали. Я по факту таких угроз обращался в СБУ. Но, данная служба  угрожавших мне лиц, естественно, не находила. И мне, в таких условиях, приходилось и семью, и своих людей, даже домой в Крым отправлять. А семью государственная служба  охраны трижды вывозила в охраняемый пансионат.

А реальная ситуация, когда  меня могли, говоря простым языком, просто грохнуть, была в 2013 году. Во время  событий на майдане. Меня, 02 или 03 декабря, послали в захваченную майдановцами киевскую городскую администрацию. Мне сказали, там  много наших сотрудников, и тебе там ничего не будет угрожать. И что мне там  нужно выступить. Пояснить захватчикам, что они поступают неправильно, и что им нужно освободить здание, а разногласия с властью решать путём переговоров. И я, поверив тем, кто меня туда отправлял, пошёл в это осиное гнездо…

Со мною  рядом в тот вечер оказался депутат Николай Онищенко. Человек не особо публичный, притом не относящийся  к числу  пророссийских  политиков. Обыкновенный депутат, занимавшийся своим делом. И как он оказался в такой роли переговорщика, не совсем понятно. Похоже, что он и сам не понимал, как в этой роли оказался. Просто так получилось, что в тот момент в Киеве не было свободных депутатов, и его послали, как бы мне в подмогу.

Мы  вошли  в киевскую городскую администрацию. Внутри которой  находилась сплошная «революционная» майдановская публика. Меня там, конечно же, сразу узнали.  Тут же, в полный рост, встал вопрос: а что дальше? Здание переполнено «революционерами», а тут мы и, как говорится, без оружия. Любая искра и…

Потом  я понял, меня спасло только то, что на меня сразу же было направлено несколько телекамер, что не позволило «революционерам» там же меня затоптать. И в здании, на моё счастье, оказались два моих знакомых оперативника, которые тут же сказали мне: “Cрочно уходите. Мы вас  прикроем. Сейчас для вас главное не упасть. К тому же, там оказалось так много лиц, желающих меня разорвать, что они, в своём стремлении, друг другу просто мешали. И руководившая там разгрузкой каких-то коробок привезённых в администрацию Ирина Сех, с партии «свобода», закричала: “Это провокация, это провокация. Нельзя ничего допустить.”

Вот если бы она тогда так не отреагировала на моё  появление и закричала о провокации,  то меня там, по всей вероятности, бы и прикончили. То, что я оттуда вышел живым, было просто чудом. Мы с Онищенко там  пробыли от трёх до пяти  минут. Зашли, оценили  обстановку, я  поулыбался, и тут же,  поняв степень опасности для себя, сразу же вышли. Притом, убегать  было нельзя. Во-первых, нужно было уйти «по пацански», да и бегство тут же могло спровоцировать погоню. У меня  ноги после того похода в киевскую администрацию,  которая, как потом выяснилось, в то время уже была штабом «революции», были полтора месяца в кровавых синяках.

Возникает вопрос: а зачем меня туда послали? Ведь когда я туда шёл, мне говорили:” иди смело, ты там будешь под надёжным прикрытием. Там много наших. Там будет милиция.” А когда я туда пришёл, там  не было ни «наших», ни милиции, и никакого прикрытия…

А когда я уже вышел из здания, ни один телефон тех, кто меня туда послал, не отвечал. Ни телефон начальника милиции,  ни начальника спецподразделения, который мне обещал, что как только я  туда  войду и отвлеку на себя внимание, они  тут же появятся.

Уже потом, после, я понял, что в тот момент для власти нужна была сакральная жертва. И, судя по  ситуации, ею  должен был стать  я. Тогда ещё погибших на майдане не было. И  если бы меня там убили, то это было бы поводом для разбирательства,  и для проведения  переговоров между сторонами  конфликта. Как ни как, депутата убили. А я выпутался.

А вот мои, так называемые сторонники, действовали против меня более утончённо, и более грамотно. Раскалывали так называемое  русское движение. Задействовали провокаторов, которые обвиняли меня в том, что я уничтожаю русский язык. На телевидении и в СМИ извращённо толковали  закон «О языковой государственной политике», поясняя, что данный закон, дающий возможность использования русского языка в качестве языка регионального, препятствует придание  русскому языку статуса  второго государственного языка. Хотя, в той ситуации сделать русский язык вторым государственным было практически невозможно. Для этого  нужен был референдум. А его проведение по вопросу языка в тот момент было невозможным. За проведение референдума  должно было проголосовать две трети парламента. А сторонников  русского языка, да ещё  в таком количестве, в украинском парламенте, конечно же, не было. Даже во фракции партии регионов, при голосовании по вопросам русского языка мы не могли набрать больше ста шестидесяти голосов. Потому, что члены нашей фракции с западной Украины за русский язык никогда не голосовали. Они говорили, мы с западной Украины, нам возвращаться домой, а там нас за такое голосование  не поймут. И им руководство фракции разрешало им не голосовать за вопросы связанные с русским языком.

А я в вопросе русского языка  действовал исключительно в рамках Конституции Украины, которая в 1999 году ратифицировала хартию региональных языков, где русский язык был признан языком региональным, который  на основании регионального законодательства в  регионах мог использоваться  наравне с государственным украинским. Поэтому, в той сложившейся ситуации, можно было или только лозунги толкать,  что мол даёшь русскому языку статус второго государственного, которым он тогда уже стать просто не мог. Или на основе хартии 1999 года сделать его региональным языком с законным его применением в регионах. Что я и сделал, добился придание русскому языку статуса регионального языка.  Но это, к сожалению, было потолком моих возможностей.

Принятием данного закона,  мы помогли и  венграм, и румынам, и русинам, и полякам, живущим на Украине, которые согласно принятого закона о языковой политике могли пользоваться своим родным языком в определённых регионах.

А у тех, у кого был бизнес или какое-то своё дело, за подобные вольности при президентстве Януковича и бизнес прикрывали, а самих  вольнодумцев разоряли, и жён с работы увольняли, и даже детей арестовывали.  Поэтому, многие мои коллеги по депутатской работе, стройными рядами послушно выполняли всё то, что им говорило руководство партии и фракции.  А меня достать было тяжелее. Ну, разве что если физически  устранить. И в 2013 году, во время событий на майдане, я был очень близок к такому сценарию. В то время всем участникам противостояния  очень нужны были сакральные жертвы. И моя кандидатура на эту роль была не самым худшим вариантом. Но мне удалось избежать такой участи в самый последний момент. Как говорят, между капелек проскочил.

Можно ли было такого ожидать от  своих?  Вы знаете, после гибели Кушнарёва я не могу дать никаких гарантий того, что и «свои», если бы им это понадобилось, не прибегли бы к таким крайним методам. Официальная версия гибели Кушнарёва – несчастный случай.  Но, уж очень много в этой официальной версиинепонятных  совпадений. Кушнарёв ведь был политиком. Настоящим политиком и реальной альтернативой Януковичу. И если бы он был жив, гуманитарная составляющая украинской политики, язык, история, антифашистская тема, однозначно  была бы другой. Левобережная Украина однозначно поддерживала бы Кушнарёва. Его уважали. Он был грамотным политиком, талантливым человеком, умел говорить. Его знала Украина. Кроме того, его, кроме восточной Украины, понимала и Украина центральная. А Янукович, как не крути, был донецким. Плюс его история, и его прошлое. Поэтому,  присутствие в политике Кушнарёва ситуацию на Украине, конечно же, могло  существенно изменить. Не кардинально. Не полностью. Но есть большая вероятность того, что если бы Кушнарёв  был  жив, Украина, в вопросе  гуманитарной  политики была бы совсем другой.  А вот  помешать ему  проводить свою экономическую политику и осуществлять  дерибан  страны, украинские элиты, я думаю, всё равно бы не позволили.

Когда я начал публично воевать с Януковичем, и когда мы с Олегом Царёвым  весной 2013 года объявили о том, что мы больше не будем покорно  голосовать за нужные ему законы и молча подписывать нужные ему документы, я внёс в Раду проект закона об отказе Украины от евроинтеграции и её возвращение  к нейтральному статусу. Тогда  СБУ часть людей из моего окружения бросило  в тюрьму. А мне поставили условие: либо я  отзываюсь от данного  проекта закона, либо  эти люди  там будут находиться до бесконечности. Я обратился с этим вопросом к Януковичу, и к главе его администрации, Лёвочкину. Но они только сделали удивлённые глаза,  и начали уверять меня в том, что они  об этом первый раз слышат. Я обратился к руководителю СБУ Якименко с вопросом, кто  дал ему команду арестовывать моих людей. На что он ответил: президент гневается, и команда об аресте людей поступила от него.

Всё это подтверждается регистрацией моих законопроектов в Верховной Раде, и материалам следствия.

Мною, за период моей работы в Верховной Раде Украины,  было подано более двухсот законопроектов, касательно  русского языка, истории, борьбы с нацизмом, по вопросам ветеранов, и по вопросу Севастополя. Но большинство этих  законопроектов так проектами  и остались. Что-то сразу было отвергнуто. За что-то боролись, но продавить его через тот парламент было просто невозможно. Я в своей деятельности  пытался заручиться даже поддержкой православной церкви. Начал собирать инициативные группы  в поддержку данных законопроектов. Подключать к их продвижению  лояльных  к данным законопроектам  депутатов  из других фракций. На тот момент в парламенте Украины ещё оставалось немного депутатов-романтиков, которые ещё пытались хоть что-то сделать в интересах народа и страны. Но, к сожалению, не все они были готовы  идти против руководства своих партий и  фракций. Против президента  и бизнес элит. Потому, что последствия такой деятельности для депутатов-бунтарей иногда были иногда чересчур суровыми, а иногда просто жестокими. Угрожали семьям, детям. Часто угрозы перерастали  в реальные действия. Кого-то арестовывали, кого-то увольняли с работы, кого-то избивали.

Ну а я, как в народе говорят, был  безбашенным. Шёл напролом. За что меня, громили даже  «свои».

Да и русскоязычное население Украины, за исключением Крыма и частично Донбасса, не в достаточной  мере принимало участие в борьбе за свои права. Взять ту же проблему русского языка. Многие озвучивали неудовольствие от его притеснения. А вот если бы мы даже добились проведения референдума  по вопросу русского языка, где гарантия, что  это самое русскоязычное население, дружно  пошло бы на этот референдум.  Западная Украина, однозначно  голосовала бы против  русского  языка. Притом, поднялась бы против него массово, стройными и плотными рядами. Покойников  в число голосующих против русского языка записывали бы. А на востоке, с его пассивным отношением к подобным  вопросам, на референдум никто бы не пошёл. В лучшем случае, пришла бы половина. А проигрыш на референдуме по русскому языку поставил бы окончательную точку в этом вопросе. И сделал бы его окончательным, безвозвратным  и бесповоротным.

Так что, бороться за права тех, кто сам за себя бороться не желает, довольно трудно. Поэтому, я и говорю, что я в своих попытках бороться против произвола украинских элит, был чужим среди «своих». И среди «своих» в стенах украинского парламента. И среди «своих» за его пределами…

 

Юстас

***

Loading...

Статья написана автором, на основании интервью с Вадимом Васильевичем Колесниченко. Любые допущенные в статье неточности в событиях, датах, терминах или названиях, относятся на счёт автора.